«По ту сторону зимы»

Мой фотопроект — фиксация проживания ухода близкого человека. «По ту сторону зимы» — метафора, попытка заглянуть за переход, смерть, холод и белый свет снега, который слепит глаза. Зима для меня навсегда связана с уходом самого родного человека — бабушки. Я использую различные визуальные приемы, чтобы передать тонкую грань между жизнью и ее отсутствием. Вещи становятся свидетелями прожитого, а образы — формой внутренних переживаний. С их помощью я бы хотела разрешить себе и другим думать о конечности жизни, неотвратимости смерти, примириться с ней и принять ее

История в фотографиях

«Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный…» — поют бабушки-соседки, когда выносят из дома тело моей прабабушки. И я наконец могу плакать.

Мне восемнадцать, я приехала в деревню на похороны прабабушки Маши. 

Это мое первое осознанное столкновение со смертью. Я смотрю на тело в гробу на столе и не верю. Кажется, что она просто уснула и скоро проснется.

Я сижу рядом и долго и пристально наблюдаю — не дышит ли она, вдруг и правда уснула. Но я боюсь к ней прикоснуться: понимаю, что она уже не она, а нечто холодное, чужое, не имеющее ничего общего с той живой прабабушкой, которую я знала.

Первый раз я осознала, что все мы смертны, лет в семь. Я ехала на трамвае с мамой, смотрела в окно и наблюдала за людьми на улице. И вдруг в голову пришла мысль, что они все умрут, никого не останется. Я хорошо запомнила этот момент, осознание конечности жизни поразило меня. Однако после этого я редко задумывалась о смерти.

Когда мне было восемь лет, умер дедушка. Он долго болел, был парализован. Я помню, что проснулась утром, было солнечно и тихо. Бабушка сказала: «Анечка, дедушка умер». Потом я заглядывала в комнату, где он лежал, мне было очень интересно, что там. Я запомнила медные монеты на веках и повязанную платком челюсть.

А после смерти прабабушки ощущение, что все мы смертны и когда-то я тоже умру, уже не покидало меня. Я все чаще стала думать об этом. Мне кажется, я даже стала ходить в храм только потому, что пыталась найти подтверждение, что вечная жизнь существует. Когда родились мои дети, в их чертах и характерах я искала продолжение своей жизни. Но наши дети похожи на нас лишь отчасти, и у меня появилось ощущение, что после них в следующих поколениях от нас уже ничего не останется.

* * *

Мне сорок один. Я снова в деревне. Зима. Январь. Много снега. Теперь я приехала на похороны бабушки Софьи Михайловны — моей бабуси, самого близкого мне человека. Она вырастила меня.

Моя бабушка из тверских карел, родилась в деревне, но после училища уехала в город. В двадцать один она вышла замуж, родила дочь, мою маму. Муж пил, бил их, она ушла от него с ребенком. Потом вышла второй раз замуж, родила еще одну дочь, ездила за мужем (он был военный) по разным городам. Когда я родилась, у мамы начались проблемы со здоровьем, и моя бабуся взяла заботу обо мне на себя.

Бабушка была очень красивой. Я любила рассматривать ее фотографии в молодости — большие голубые глаза, чувственные губы, высокая прическа по моде, вскинутые брови и аккуратный нос. Мне казалось, что она похожа на какую-то актрису. И даже после сорока она оставалась красивой. Я помню, как мы с ней гуляли в парке, ездили на море и к ней постоянно подходили знакомиться мужчины. А про меня думали, что я ее дочка.

В 1990 году умер дедушка, и настали трудные времена. После закрытия мебельной фабрики, где бабушка работала начальником экономического отдела, она не опустила руки и чем только не занималась, от продажи семечек на улице до вышневолоцкого текстиля, который она возила из Вышнего Волочка на поезде.

После смерти своей матери бабуся вернулась домой, в деревню, в Тверскую область. Пенсии не хватало, и она снова придумала источник дополнительного дохода — продавать фрукты-овощи с огорода, грибы и ягоды в Москве. Помню, как мы ходили за черникой в лес, весь день ее собирали, потом перебирали, а на следующий день рано утром она уезжала на электричке в Москву. Она никогда не унывала. Был случай, когда она продавала еловые лапы перед Новым годом в центре столицы и ее забрали в участок за несанкционированную торговлю. Но бабуся только смеялась над этим. «Нашли кого поймать, лучше бы преступников ловили», — говорила она милиционерам.

Когда у меня родились дети, я каждое лето приезжала к ней с ними. Она их очень любила и помогала мне: нянчила, играла, кормила, всегда старалась дать мне отдохнуть.

Но с возрастом она постепенно начала сдавать — после перенесенного инфаркта образовалась аневризма. И при этом она всегда была полна энергии: работала по дому, возилась в огороде, не давала себе ни минуты отдыха. Сколько раз мы говорили ей, чтобы она бросила этот огород или хотя бы не так много сил на него тратила. Но нет, она просто не могла сидеть без дела. И последней осенью она полностью его вскопала сама, в свои 82 года, с ее больным сердцем, никого, как всегда, не послушав.

Каждый год я старалась положить ее в больницу в город, чтобы поддержать немного ее здоровье. Хотя она каждый раз сопротивлялась: «Зачем меня уже лечить, и так скоро помирать». В декабре я все же уговорила ее снова подлечиться, и в больнице она в первый же день подхватила ковид. Мы забрали ее домой, вылечили от ковида, положили опять в кардиологию. Врач говорила, что пока все хорошо, не стоит беспокоиться.

1 января бабуся приезжала к нам. Последняя ее фотография — с моими тремя детьми. Потом она уехала обратно в деревню. А 25 января ее не стало.

Я приехала на похороны ночью. На столе — яйца, которые она сварила утром. На стуле — ее одежда. Все так, будто она просто вышла ненадолго.

В морге мне сообщили причину смерти — кардиогенный отек легких. Сказали, что при реанимации ей сломали два ребра. Крестика при ней не было — он потом нашелся дома. Теперь его носит мой сын. Я спросила, нужны ли вставные зубы. «Нет, мы зашили рот», — ответила патологоанатом.

Потом я увидела бабушку только в церкви перед похоронами. После отпевания все подходили поцеловать ее, а я боялась дотронуться до холодной кожи. Я смогла прикоснуться только к венчику — ленте с молитвами, положенной на лоб. Я хотела сфотографировать ее, но не смогла: «Что подумают другие? Будут смотреть как на сумасшедшую».

На кладбище рабочие долго копали могилу в промерзшей земле. Черные комья на белом снегу и зияющая яма были очень пугающими. Я бросила горсть на крышку гроба и поняла: это последняя встреча. Так сложно было уйти, оставив ее одну в холодной земле.

С тех пор я думаю о смерти почти каждый день. В нашем обществе эта тема табуирована. О ней не принято говорить. Мы делаем вид, что ее нет, что мы будем жить вечно. Раньше смерть была ближе, отношение к ней проще. Тело покойного находилось дома после смерти. Его обмывали, одевали близкие люди. Были те, кто помогал в этом — совершить необходимые действия, помочь в хлопотах по подготовке похорон. Сейчас тело увозят в морг, и оно лежит там, среди других тел. Мне сложно представить, как моют и одевают твоего любимого человека совершенно чужие люди, для которых это просто ежедневная работа. Ты успеваешь увидеться с близким только в церкви или на кладбище, если не отпевают в храме.

Я пытаюсь представить, что чувствовала бабушка в тот момент: боялась ли, поняла ли, что умирает? Я никогда не говорила с ней о смерти, я не хотела об этом думать сама и лишний раз напоминать о ней бабусе. И об этом я тоже сейчас жалею — не успела попрощаться, сказать самое главное.

Мои дети — дочкам четырнадцать и двенадцать, сыну девять — пока мало знают о смерти. Уход прабабушки для них первый случай утраты. Я не брала их на похороны: родственники были против. Но сейчас мне кажется, что надо было дать им прожить эти чувства. Не так давно мы читали с ними книгу психолога Елены Шидловской «Диалог о смерти», а с сыном — замечательную книгу Анджелы Нанетти «Мой дедушка был вишней», где есть размышления о смерти близких и много утешения. Мне не хочется, чтобы у моих детей было такое же отношение к конечности жизни, как у большинства в нашем обществе: предпочитать не знать об этом и не думать. И в то же время я не хочу, чтобы у них сформировался страх. Поэтому я стараюсь говорить на эту тему с детьми, не замалчивать ее. Они видели в деталях, как я снимала свой проект, и даже помогали мне в создании некоторых автопортретов.

Сама же я очень часто думаю о смерти. Что происходит после нее? Как быстро разлагается тело? Что остается? Когда я прихожу на кладбище, я представляю, что там, под снегом, в темноте. И как умру я? Пойму ли, что это конец? Как это — ничего не видеть и не слышать? Как это — когда тебя нет? И все-таки есть ли что-то после?

Я хочу верить в жизнь вечную, о которой говорит Евангелие. Но вера — это тоже борьба с сомнением.

• Теги:
• психология
• фотоистории