«Я тоже хочу пожить немножко»
Село Озёл и деревня Сейты — в паре десятков километров от Сыктывкара, столицы Республики Коми. «Нефтегазового региона!» — любят подчеркивать деревенские жители. Здесь печное отопление, вода только из колодца, часть домов заброшена, а немногие объекты инфраструктуры закрываются один за другим. При такой близости к городу эту землю давно бы застроили новыми домами и дачами — если бы не река, из-за которой в межсезонье села практически отрезаны от мира. «Такие дела» выяснили, как Озёл и Сейты борются за право на существование
«В 18 часов мы вызвали… приехала скорая только в 20. Но сразу погрузили, увезли. А до больницы доехали только в 23 часа. Потому что один паром ушел, второй застрял. Она в коме была, наверное, недели две», — рассказывает Зинаида Максимова из села Озёл, пожилая женщина с печальным и каким-то робким лицом. Она прячет под стол левую руку, которая все время мелко трясется.
Племянница Зинаиды Людмила умерла несколько лет назад. В юности Людмила потеряла мать, тетя была ее ближайшей родней.
«У нее было двое детей. Хорошая, веселая, выступала, пела. Хотя такая она полненькая была, не комплексовала», — рассказывает тетя о племяннице.
В тот день Людмила собирала ягоды, а около шести вечера внезапно упала у себя дома, муж вызвал скорую.
До больницы Людмилу везли долго, она впала в кому. Через месяц поправилась и даже заговорила, но потом ее состояние резко ухудшилось. После еще двух месяцев в стационаре Людмила умерла. Ей было 43 года. Зинаида путано рассказывает о причинах смерти — что-то про зонд и инородное тело.
«Ну конечно, здесь, на месте, должен быть врач, — считает Зинаида. — Я пока работаю, потом выйду на пенсию, может, начну лечить себя. Вот видите что творится! — Зинаида поднимает трясущуюся руку, которую до этого застенчиво прятала под столом. — Это после сына у меня началось».
Сын Зинаиды жил в Визинге, селе за Сыктывкаром. Часто приезжал, звонил — пока не уехал на фронт. В 2023 году он погиб.
Людмила работала учительницей в поселковой школе, а в Озёле заведовала библиотекой. Теперь, чтобы библиотеку не закрыли, полставки там взяла Марина Васильевна Карманова, заведующая клубом. На свои деньги она выписывает детские журналы, но люди в основном берут «журналы по саду-огороду» и просматривают республиканскую газету.
Марина часто смеется, что она «самая молодая в селе», — ей 51 год. У нее прямоугольные очки, светлая челка, быстрая речь. Марина всех здесь знает, с кем-то дружит, кого-то взаимно недолюбливает — в основном тех, кто уверен, что она ничего не делает в клубе, только получает зарплату.
«Все свои деньги вкладываю в клуб»
Марина местная. Мама у нее из Коми, папа — из Беларуси. Поженившись, родители жили в Беларуси какое-то время, но «маме не понравилось, вернулись». Это сейчас здесь умирающая деревня, а раньше была школа, детский сад, совхоз.
«Держали коров, телят на мясо, был свой маслозавод. В лесу всегда было много людей. А теперь даже свои редко ездят: дорого», — говорит Марина.
После школы она пошла в городское музыкальное училище, на народное отделение, но не окончила, вышла замуж за парня из Сейт — это соседняя деревня. Работала в совхозе. Муж оказался пьющим, семейная жизнь не задалась. Когда сыну было четыре месяца, Марина вернулась домой, в Озёл. Шел 1993-й, ей было 19 лет. Местная администрация попросила Марину организовать Новый год, а потом предложила остаться работать в клубе: «Времена были сложные, а тут хотя бы немножко давали зарплату — так и втянулась». С тех пор Марина провела еще 32 Новых года.
Клуб — это актовый зал, библиотека, кабинет заведующей и широкая прихожая. Здесь, кроме Марины, работает на четверть ставки еще один сотрудник — «помощник принеси-подай». Марина сокрушается: на последний концерт — выступал коллектив районного ДК — пришло всего восемь человек. «Впервые так мало, раньше зал всегда полный был!»
Сейчас на сцене стоят цветы: на время морозов Марина убрала их с окон, чтобы не померзли. Среди них много толстянки — ее еще называют «денежное дерево». «Денежное дерево есть, денег нет, — смеется Марина. — А вот это монстера, ее кто-то отдал, когда она была совсем маленькая, но ей уже практически 30 лет, как моему стажу работы в клубе».
В окружении цветов стоит знак «Я люблю Озёл». Такие есть почти в каждом городе, но обычно они фабричные, пластиковые, а тут самодельный. «Из коробок картонных сделала».
Почти все, что стоит в зале или висит на стенах, собрано своими руками.
«Тут приезжали с Седкыркеща, говорят: “Вас хорошо финансируют, раз вы такой стенд оформили”, — смеется Марина, показывая на стену у входной двери, где под крупными цифрами 1941–1945 висят фотографии и заметки. — А это все из картона, из мусорных мешков. Только фотографии купила».
Черный фон — это большие мусорные мешки, «кирпичики», которыми выложены блоки — толстый картон, оклеенный обоями. Марина распечатывала и вырезала буквы, наклеивала на фон. Выше висит Знамя Победы — флаг 150-й стрелковой дивизии. Тоже самодельный — вырезанные вручную белые буквы наклеены на красную ткань с «Озона».
Часть зарплаты Марина всегда тратит на сам клуб, особенно в сезон праздников.
«Заказала одно, другое. То недорого, это недорого, а посчитала — семь тысяч у меня ушло. А так тут 300 рублей, там 300 рублей. Дети приходят на каникулах, им нужны призы на конкурсы… Смысл работать, если я все свои деньги вкладываю в клуб?»
«С этой стороны пожарная машина упала, с той — легковушка»
От Стефановской площади, центра Сыктывкара, до деревни Озёл 22 километра. Если сравнить с Москвой, это примерно расстояние от Красной площади до Восточного Бирюлева. Но, отъехав от Сыктывкара совсем немного, попадаешь не в спальные районы, а в вековые деревни.
Чтобы попасть сюда, нужно сначала перебраться через реку Вычегду. Зимой это просто: работает ледовая переправа. Со стороны города рядом с переправой — автобусная остановка. За рекой общественного транспорта уже нет.
С весны по осень ходит паром. Но к июлю река в этом месте мелеет, и большое судно ходить перестает, его заменяет небольшой катер. А чтобы перевезти что-то тяжелее сумки с продуктами, нужно ехать на пристань на северной окраине Сыктывкара, а затем плыть в поселок Трехозерка — дорога займет точно не меньше часа. В межсезонье жителей возит судно на воздушной подушке, но очень нестабильно.
«Бывало, люди костры жгли на берегу, потому что холодно, “подушка” сломалась, ездила одна. Расписания нет, набирается шесть человек — они перевозят. А если ты пришел [со стороны поселка], а там стоят 30 человек? Неделю-две людям, кто ездит на работу, надо либо в городе что-то снимать, у родственников жить, либо отпуска подбивать…» — рассказывает Елены Лыткина, местная активистка, которая вызвалась отвезти нас в Озёл.
Елена жила в Озёле до шести лет, ее отец водил школьный автобус. Потом семья переехала в город, но в деревне осталась бабушка. Каждое лето Елена приезжает в Озёл в отпуск. Она в каком-то смысле «голос» села: это она обращается во все инстанции, борется то за починку обвалившегося моста, то за фельдшерско-акушерский пункт (ФАП), то за льготный проезд на пароме.
«Каждый день куда-то надо ползти, с кем-то ругаться — реально бесит», — вздыхает Елена.
На другом берегу Вычегды, сразу после переправы, — поселок Седкыркещ. Это название я училась произносить всю командировку и не преуспела. Местные произносят его мягко и быстро — Сеткыркач. Отсюда до Озёла 10 километров.
Сейчас дорога до села хорошо укатана, все ямы заполнил снег. Весной и осенью в глубоких колеях стоит вода. «На байдарке плавать можно», — шутит Елена.
Дороги формально и вовсе не существует: она не числится в базе Росреестра. Юридически это земли Рослесхоза. Из-за участка, которого нет, Елене приходилось долго воевать с администрацией, которая не хотела чистить дорогу.
За 10 километров до Озёла нужно преодолеть три моста. Один из них осенью 2025 года сломался. Сейчас его починили, но даже зимой заметно, что мост состоит из затейливых наслоений: где-то в глубине оврага — первый деревянный мост, сверху брошен второй, поверх него — третий, по которому все и едут прямо сейчас.
«Вот с этой стороны пожарная машина валялась, с этой стороны легковушка упала. Три машины всего упало в том году», — показывает Елена поочередно направо и налево от моста.
«Нашего фельдшера вынудили уйти»
В центре Озёла — клуб, администрация, почта, храм и памятник участникам Великой Отечественной войны. До недавнего времени здесь же был и ФАП, но сейчас он закрыт.
«Когда был ФАП, можно было прийти спросить: “Вот что-то выскочило у меня, мне нужно волноваться?”» — переживает заведующая клубом Марина Карманова.
Почему Озёл и Сейты остались без ФАПа? Эта история бюрократически запутанная и в то же время очень простая. Основная причина — неоднозначная система управления, которая позволяет перекидывать вину друг на друга: так, ФАП стоит на балансе у Сыктывдинской центральной районной больницы, поэтому она должна делать там капремонт. Но при этом ФАП передан в безвозмездное пользование Сыктывкарской горбольнице, и текущий ремонт должна делать уже она.
Еще причина в не менее неоднозначной системе подсчета жителей в Озёле и Сейтах — для того чтобы в населенном пункте был ФАП, там должно жить больше ста человек. Минздрав ссылался на то, что к ФАПу прикреплен71 человек. При этом администрация, МВД и «Единая цифровая платформа» приводят другие показатели: от 130 до 250 жителей на оба населенных пункта.
Раньше в селе был постоянный фельдшер, который жил в самом ФАПе.
«Потом, говорят, на нее повесили все долги по свету [за здание ФАПа], она сказала, что платить не будет, и уехала», — рассказывает местная жительница Елена Лыткина.
Тогда ФАП находился в другом месте, потом это здание продали на аукционе, сейчас там обычный жилой дом. Взамен старого построили новый ФАП — то ли в 2005 году, то ли в 2007-м (в официальных документах данные разнятся), но местные настаивают, что его закончили строить чуть позже.
«Построили, как у нас обычно ФАПы строят. По документам там вода была. Но на самом деле они кинули шланг до колонки, из всех кранов вода потекла — проверка уехала, а воды нет. Носили ведрами», — описывает Елена.
В новом ФАПе уже никто не жил. Фельдшер приезжала поначалу два раза в неделю, потом один раз. И все же никто не жаловался, фельдшера все знали и любили.
«Всегда была на связи, уже знала все наши болячки, у кого что. Всегда поможет, всегда спросит», — говорит Марина Карманова. Но фельдшера, говорят местные, из Озёла «выдавили».
«Они не давали ей машину. Сюда привезли — и уехали. А обратно пешком, я сама лично с ней ходила зимой. Они вынудили ее уйти из Озёла, чтобы потом сказать: “А у вас нет фельдшера!” Если бы она у нас числилась, у нас бы не закрыли ФАП», — уверена Марина Карманова.
В итоге в октябре 2025 года провели общественные слушания, на которые пришло почти 50 человек из Озёла и Сейт. Все высказались против закрытия ФАПа. А его все равно закрыли, хотя и не ликвидировали официально.
В селе появился «ФАП Шредингера» — официально он не закрыт, но физически заперт на замок. Работника, которому раньше платили, чтобы следил за чистотой внутри и снаружи ФАПа, сократили. Желто-белое здание стоит в сугробах по пояс: теперь некому и незачем расчищать к нему дорогу.
В 2025 году здание, построенное 20 лет назад, признали непригодным — экспертиза показала степень износа 85%. «С таким трудом ФАП строили! И взять и закрыть! Лишь бы что-то закрыть», — переживает жительница Озёла Ольга.
Вместе с Мариной Кармановой обходим село и говорим с местными. Многие предпочитают говорить на улице. «Не любят пускать в дом», — без обиды замечает Марина.
Сейчас в село раз в неделю приезжает новый фельдшер, но только на вызов. И работает по домам. Больше нет места, куда можно было бы заглянуть «просто спросить». Марина Карманова предлагала организовать прием фельдшера в клубе, но ей сказали, что «клуб — нелицензированное помещение». «А дома, значит, у нас у всех лицензированные», — иронизирует она.
Житель Озёла Леонид Белых говорит, что новый фельдшер хороший, но «у нее времени нет, быстро-быстро, буквально на две-три минуты зайдет — и все».
«ФАП нужен, чтобы делать уколы. Честно говоря, я сама себе уколы делаю. Мне говорят: нужны уколы — ложись в больницу. Зачем? Я сама в ногу себе тыкаю», — рассказывает Елена Ивановна Лыткина, грузная пожилая женщина. Она не родственница местной активистке Елене Лыткиной, просто тезка: по словам заведующей клубом Марины Кармановой, в селе две трети жителей носят эту фамилию.
Елена Ивановна стоит опираясь на костыли. Ей регулярно нужно бывать у эндокринолога и кардиолога: у Елены сахарный диабет, нет правой почки. Она живет здесь с 1999 года («Муж привез»). Пока были силы, занимались фермерским хозяйством, сдавали скот на мясо.
«21, 22, 23, 26, 27, 28, 29 января. Потом 5, 9, 19, 26, 25 февраля. Это только за наш год», — перечисляет Елена Ивановна числа, когда у нее были медицинские обследования в городе. Когда визиты к врачам идут один за другим, она остается в городе, у детей, на несколько дней, если нет — возвращается домой на такси.
«К тебе одной кондуктор подходит»
Денег на такси часто не хватает, вздыхает Марина Карманова. ФАП, как и свой магазин, так важен потому, что никакого общественного транспорта в Озёле и тем более в Сейтах нет. Доехать до переправы обычно стоит не меньше 500 рублей из Озёла и 1000 — из Сейт. А если сразу до города — в два раза дороже.
Если «Яндекс.Такси» берет заказ до Озёла, это считается большой удачей. Один раз в марте Карманову таксист довез до Седкыркеща и высадил там. «И вот я давай 10 километров идти. Хорошо, попутка ехала».
«Если нужно срочно ехать, начинаешь звонить по местным, у кого машина есть: “А ты завтра не едешь? А меня не возьмешь?” Бывает, ну не хочет человек брать. Это его право, я на него не обижаюсь. Но это так унизительно. Я так устала от этого всего…»
Женщина вспоминает, как в декабре ее сыну Михаилу нужно было в больницу (это на другой стороне реки, шесть километров от переправы), чтобы сделать флюорографию: было подозрение на воспаление легких. Подозрение подтвердилось. Лишних денег не нашлось, до переправы Михаил доехал на автобусе, а дальше шел пешком 10 километров из поселка. На улице было −35 °C.
«Вот в позапрошлом году что-то случилось с зубом. Меня записали к зубному в 12, я пошла пешком, обратно еле дошла до дома, было жарко. Денег на тот момент у меня не было, чтобы налево-направо швыряться, я понадеялась на счастливый случай, но его не произошло. Два дня потом дома лежала, мне было плохо. А зимой ты и не пройдешь так, — рассказывает Марина. — Мы многого не просим, но был бы рейсовый маршрут…»
Сейчас проезд на пароме для жителей Озёла и Сейт бесплатный, но так стало только в последний год. До этого жители Седкыркеща, который входит в состав городского округа Сыктывкар, ездили бесплатно, а озёльские и сейтинские, относящиеся к Сыктывдинскому району, платили.
«В город едешь: 50 человек на пароме сидит, и только к тебе одной кондуктор подходит», — жалуется Марина. Сейчас у жителей Седкыркеща есть постоянная скидка на перевозку автомобиля, а у жителей района — лишь на четыре поездки в месяц. В прошлом году, рассказывает местная активистка Елена Лыткина, за провоз машины она платила по 800 рублей.
«Поселковый может переправляться, сколько ему нужно, да? А местный почему-то не может! Я за переправу должен платить как иногородний. Но у меня ведь нет другой дороги! Это натуральная дорога жизни», — кипятится Сергей Елфимов из деревни Сейты, крепкий мужчина за пятьдесят с мрачным выражением лица.
Он иронизирует: «Хорошо, что у нас все по закону. ФАП закрывают по закону, дорогу не ремонтируют по закону, мостов не могут ставить по закону. Переправу не могут наладить по закону. То есть все наши беды по закону, хоть это радует».
Сергей впускает меня в дом, машет руками на попытку снять валенки (валенки вместо сапог мне ультимативно вручила Марина Васильевна — на мой второй день в селе температура упала до −30°C), наливает чай. Воду для чая приходится брать снеговую.
«Вода что с лужи берешь»
«Я, когда в Сейты замуж вышла, воду через несколько слоев марли процеживала: там плавали какие-то головастики. Когда там жила, перестала пить воду, стала пить молоко, потому что, когда видела это, не лезло», — вспоминает Марина Карманова.
У большинства жителей на участке стоит по два колодца, а у некоторых и по четыре: один высыхает, берут из другого.
«Был период, вода была вот что с лужи берешь. Процеживали два раза, отстаивали два дня. Она черная… Не серая — черная», — рассказывает Сергей Елфимов.
В Сейтах дела во многом еще хуже, чем в Озёле. Там уже нет ни клуба, ни почты, ни магазина. Продукты на машине привозят предприниматели Носовы, что держат магазин в Озёле. С Носовыми мы и добрались в Сейты — в газельке в окружении коробок с припасами. По дороге Марина рассказывает: в детстве ей казалось, что Сейты — край света. Там дорога обрывается, дальше только лес.
«Село вроде рядом, но они даже разговаривают по-другому. Диалект отличается, как они по коми говорят — и как наши. Вот дети были с Сейт и с Озёла, я могла в садик зайти и сказать — это сейтинские, сразу видно», — описывает она.
В Сейтах время от времени даже исчезает электричество. «В прошлом году и в позапрошлом я вел записи: как только пошел снег, свет гас на один-два дня по два-три раза в месяц. Я звоню в “Энергосбыт”, мне говорят: “Сельская местность, деревья нависают”. Но деревья ведь не укроп, за две недели не вырастают! Где у вас контрольные вырубки? Вот представляете: свет выключили зимой, выходишь — деревня как будто бы мертвая», — рассказывает Сергей Елфимов.
Сергей вернулся в Сейты два года назад ухаживать за пожилыми родителями, а до этого работал в городе управляющим в сети пекарен.
Его мать, Нина Николаевна, едва ходит. У нее короткий ежик седых волос, изувеченные артритом руки. Когда она стоит, видно, что колено под каким-то противоестественным углом выгибается назад. Нина Николаевна приехала в Сейты в 70-м году после педучилища — работала в местной школе, уже тогда она была единственной учительницей, а после школу и вовсе закрыли. «Направили, я и не знала, что за Сейты тут, как дурочка приехала», — вспоминает Нина Николаевна.
«Уже ради удовольствия работаем»
В Сейтах, кроме Елфимовых, мы идем в гости к сестре Марины Наталье Петровой. В ее семье живут единственные в деревне школьники — ее сын и две внучки. Мать девочек, дочь Натальи, «любила веселую жизнь», как говорят о ней в семье (попросту пила), за что ее лишили родительских прав.
Все трое сейтинских школьников — в кадетских классах. «Это значит погоны, галстук, штаны», — объясняет мне младшая, Ярослава. Ее бабушка смеется: «Это, что ли, главное? Что главное в кадетстве?» Ярослава неуверенно отвечает: «Удостоверение?»
«Она пела на 9 Мая, мы выучили у Шамана песню “Встанем”. Замахнулись, и у нас получилось. Ну, для деревни», — хвастается Марина.
Ярослава достает хитро сложенную бумажку: надо загадать число, задать вопрос — и оригами даст ответ. «Загадайте число оттудова до десяти, — командует Ярослава. — Теперь назовите цифру — 3, 4, 7 или 8. Ну, задавайте вопрос!»
Марина спрашивает, и ответы неутешительны. «Будет ли скоро тепло?» — «Нет». — «А у нас ФАП закроют?» — «Да».
Еще один школьник, которого возит школьный автобус, вернее школьный уазик, живет в Озёле. Кирилл тоже живет с бабушкой: его мать умерла, отец лишен прав и сейчас подписал контракт, чтобы закрыть долг по алиментам на сына.
«У него судимость была, на нормальную работу, чтобы погасить долг, не было возможности устроиться, пришлось контракт подписать. Он думал, на год подпишет, долги закроет и тут на работу устроится. В итоге не отпустили. Когда в отпуск приезжает, езжу к нему, у него жена новая», — рассказал девятиклассник Кирилл.
В школу детей из двух населенных пунктов возит Сергей, житель Озёла. За это он получает зарплату и почти всю ее тратит на бензин и запчасти. Он стал заниматься этим последние два года, когда вместе с женой окончательно переехал в Озёл, чтобы быть рядом с пожилыми родителями. До этого они жили то в городе, то в селе.
«На распутицу где хочешь, там и держи бензин, надо запастись: 20 тысяч на месяц при хорошей дороге. Запасаемся, запасаемся. Я иной раз ругаюсь: только зарплату отдаст — уже нету, обратно просит, дай на запчасти, дай на бензин», — жалуется его жена Ольга. Сергей подтверждает, что траты на бензин не компенсируют: «Все за свои деньги! Так уже, ради удовольствия, работаем».
В следующем году уазик перестанет делать остановку у дома Кирилла — парень окончит девять классов. Кирилл собирается поступать в техникум в город — учиться на автомеханика.
«Пусть молодые берутся, я больше не могу»
В ближайший год, скорее всего, в Озёле закроется и магазин, и почта.
«Тут только самое необходимое. Изысков нет. Молочку возим, колбасы, заморозку», — говорит Зинаида Носова, которая вместе с мужем Василием держит магазин. Зинаида провела в Озёле всю жизнь, работала заведующей в садике. Шесть лет назад ее муж открыл магазин, она стала ему помогать.
Спиртное не продают; лицензия на алкоголь — явно не то, чем хочется заниматься владельцам крошечной сельской лавки. Но от пьянства это не спасает. И в Озёле, и в Сейтах каждый знает, в каком доме из-под полы продают водку. Это нехитрый бизнес: закупиться в Седкыркеще или Сыктывкаре, а потом продавать втридорога. Для деревенских без машины все равно дешевле, чем ездить в поселок.
Местные жалуются, что цены в единственном магазине высокие. «В Сыктывкаре свои проценты делают, а у нас еще 40% здесь… Хлеб чёрный — 80 рублей, белый — 67, круглый белый — 76, молоко — 100», — говорит сельчанка Надежда Белых. С другой стороны, все понимают, что и предпринимателям надо на что-то жить. В межсезонье, как рассказывает Зинаида, продукты приходится доставлять буквально на горбу.
«На машине приезжаем до берега, там машину оставляем. Сумки волочим на санках, потом в “воздушку” загружаемся, на другом берегу у нас другая машина. В этом году месяц нас мучило [до открытия ледовой переправы], набегались. Магазин держим седьмой год — все, последний. У меня здоровье не позволяет, и муж уже не мальчик. Пусть молодые берутся, я уже больше не могу, у меня все суставы болят».
Ее тезка Зинаида Максимова, сотрудница почты, тоже собирается уйти на покой в следующем году. Ей 68 лет, из них 50 она работает на почте.
«Сейчас хочу уходить. Но уйду — закроют. Или будет кто-то один раз в неделю приезжать, а сейчас я три раза в неделю работаю. Тоже мне людей жалко, только и говорят: “Не уходи, не уходи, пока мы живые, не уходи”. Я говорю, потом меня выносить будут с почты, что ли, вперед ногами? Я тоже хочу пожить немножко».
Зинаида рассказывает, что ее «дети уже ругают», их у нее четверо. «Говорят, чтобы съездила в санаторий, а я не могу, у меня работа, с 40 лет в отпуске не была. Считайте, 28 лет без отпуска!»
«Мы до конца не понимаем, в какой тиши живем»
«Мы бы и рады, чтобы дачники дома выкупили. Тут же одни развалюхи. Идешь по деревне — и как будто бы деревня уже вымерла», — говорит Зинаида Носова.
Многие сельчане с ней солидарны, но далеко не все хотят, чтобы появился мост через реку. Село, конечно, оживет, но это будет совсем другая жизнь. Наладится транспорт — появятся и обеспеченные дачники, новые дома, чужие люди.
«Есть несколько десятков людей, которые этот мост не хотят. Они говорят: “Мы зарабатываем на ягодах и грибах, нам тут городские не нужны”. Но местные свои грибы и ягоды соберут как ни крути», — считает активистка Елена Лыткина.
Житель Озёла Леонид Белых как раз мост не слишком хочет: «С одной стороны, это бы хорошо. Но с другой — в лесу ничего не останется». Еще одна местная жительница, Лариса, пожимает плечами: «Я как все. Не знаю, нужен он — не нужен. В поселке тоже все сначала за были. А опрос провели: половина против».
«Я сама лично против моста, про который говорят, — заключает Марина Карманова. — Я за то, чтобы человек мог беспрепятственно перебраться на тот берег. Но мы до конца не понимаем, в какой тиши мы живем».
Местные власти, впрочем, и не спешат соединять Седкыркещ и дальние села с большой землей. В 2022 году, как писали местные СМИ, началась подготовка предпроектной, проектно-изыскательской, сметной и рабочей документации для строительства будущего понтонного моста. На это потратили 3,3 миллиона, но никаких новостей о сроках появления моста пока нет.
«Что может один человек?»
Каждое воскресенье в центре села местная жительница Татьяна Васильевна открывает храм. Мы встречаем ее на улице: идет с лопатой наперевес, пуховик, теплый розовый берет, валенки до колена. Татьяна Васильевна следит, чтобы дорогу к храму и к памятнику героям Великой Отечественной войны не замело снегом. Она работала в селе воспитателем в детском саду, потом соцработником, но уже давно на пенсии, трое ее детей разъехались.
В советское время в храме был клуб — его нынешнее здание построили уже позже на пустыре. Храм же превращали обратно из клуба в церковь всем селом.
«Здесь была разруха. Ни окон, ни дверей. Потом на субботник старые, малые собрались. Потом потихоньку-потихоньку покрасили, алтарь сделали. Что может один человек? Все вместе сделали, с Божьей помощью. Человек пятнадцать было, из деревни Сейты тоже приезжали. Клуб был синий, а у нас храм Вознесения Господня — должен белым быть. Думали, как же такое здание покрасить? А раз — и покрасили, сами не заметили. Крыша текла — ночью приходили, тазики ставили. Все с миру по нитке», — рассказывает Татьяна Васильевна.
Священник в этом храме бывает нечасто: раз в месяц с мая по сентябрь. На Пасху сельчане собираются и молятся обычно сами.
«Ночью открываем храм и читаем. И кушаем куличи. Такая радость! И яйца едим. Если весь пост не есть, так вкусно потом!» — рассказывает Татьяна Васильевна. На прощание она дарит нам иконку «Нерушимая стена»: «Защищает от всех бед».
Каждый день мы пишем о самых важных проблемах в нашей стране и предлагаем способы их решения. За девять лет мы собрали 300 миллионов рублей в пользу проверенных благотворительных организаций.
«Такие дела» существуют благодаря пожертвованиям: с их помощью мы оплачиваем работу авторов, фотографов и редакторов, ездим в командировки и проводим исследования. Мы просим вас оформить пожертвование в поддержку проекта. Любая помощь, особенно если она регулярная, помогает нам работать.
Оформив регулярное пожертвование на сумму от 500 рублей, вы сможете присоединиться к «Таким друзьям» — сообществу близких по духу людей. Здесь вас ждут мастер-классы и воркшопы, общение с редакцией, обсуждение текстов и встречи с их героями.
Станьте частью перемен — оформите ежемесячное пожертвование. Спасибо, что вы с нами!
Помочь нам
