Беги, замри, отомри

На фото двое: бабушка и дедушка. Склоняются головами друг к другу, улыбаются. Они молоды, красивы, им обоим около двадцати, мама еще не родилась. Но то, что определило их жизнь и жизнь их потомков, уже произошло  

История в фотографиях

С раннего детства, сколько себя помню, женщины моей семьи транслировали целую гамму негативных чувств к своим мужьям — от презрения до ненависти. Как будто любовь, которая с ними так и не случилась, приняла единственно доступную по выражению форму. 

О причинах я могла только догадываться, пока бабушка перед смертью не рассказала то, о чем молчала всю жизнь. В 18 лет мой дедушка, долго и настойчиво добивавшийся ее, запер ее у себя дома и насиловал несколько дней. Это был наш последний разговор: на следующий день бабушка впала в кому и умерла. Больше я ни о чем спросить ее не могу.

Еще две детали врезались в память. Как она убегала от него по послевоенной Москве и на Большом Каменном мосту остановилась, потому что сердце, казалось, взорвется, если сделать еще шаг. И как согласилась выйти за него замуж, решив, что теперь, «опозоренная», не может рассчитывать ни на какую другую судьбу.

Дедушка ревновал, запирал ее дома, бил ее и детей, бил по беременному животу, прятал еду — в наказание. Я росла среди этих рассказов, они формировали мою норму отношений в семье, и ничего ненормального я в них не видела. И мне никогда не приходило в голову спросить, почему бабушка все это терпела и не уходила.

Все воспоминания моей мамы об отце, как правило, заканчиваются тяжелым армейским ремнем с пряжкой, которым он стегал ее по почкам при малейшем недовольстве. Страх отцовской тирании разросся в ней до таких масштабов, что все мужчины в ее глазах представляют разрушительную опасность. Ни доверять, ни доверяться. Чудо, что при таких взглядах я вообще появилась на свет.

Я хорошо усвоила эти невербальные женские уроки. Мой первый сексуальный опыт произошел без моей воли — с мужчиной намного меня старше, который пришел ко мне, когда я спала. Ужас и оцепенение сковали тело, и оно перестало мне принадлежать. Я думала, если я притворюсь спящей, он не будет меня трогать. Но он трогал. И я, настоящая я, переместилась куда-то вверх, под потолок, и смотрела, как этот человек, которому я привыкла доверять, раздевает меня без моего согласия. И ничего не могла сделать. Моя нервная система выбрала уже знакомую, проторенную женщинами моего рода дорожку: замереть и потерпеть. В отличие от бабушки, я не убегала и не защищалась. «Сопротивление бесполезно», — впитала я.

Когда человек переживает насилие или сильный страх, сознание часто не способно обработать боль и ужас. Мозг отключает часть опыта — слишком опасного, слишком стыдного или слишком разрушительного для психики. Но тело другое. Оно не выбирает, что помнить, а что забыть. Оно до сих пор несет весь этот груз. Мы до сих пор с ним в разладе, не в состоянии понять, кто кого предал: я его, когда бросила на произвол того, кто его пожелал, или оно меня — когда начинает вопить об опасности каждый раз, когда дело доходит до интимной близости? «Только не это, не ходи туда, спаси меня, ты же знаешь, что ничего хорошего там не ждет». И ведь правда — не ждет.

Мы слышали про три реакции нервной системы в момент, когда человеку грозит крайняя степень опасности: бей, беги, замри. Если мозг оценивает угрозу как чрезмерную и понимает, что сопротивление или бегство невозможно, включается реакция замирания. Тело парализуется, снижается болевая чувствительность, сознание отключается от происходящего. Как будто единственный шанс выжить — притвориться мертвым, жестким и невкусным, сделать себя невидимым. Когда человек не в состоянии сопротивляться, его организм биологически парализован защитой.

Надо ли говорить, что даже сейчас, спустя годы терапии, я все еще виню себя за бездействие? Как и бабушка, я никому не рассказывала о произошедшем, принимая это за цепочку случайностей и личную неудачу. Только после бабушкиного откровения и нескольких лет работы с психологом стало очевидно, что речь идет о передающемся из поколения в поколение опыте, который формирует не только представления об отношениях, но и телесные реакции и саму возможность сопротивления.

Чтобы описать такие процессы, американская исследовательница Марианна Хирш вводит понятие «постпамять» — это травматический опыт, который не был пережит напрямую, но усвоен следующим поколением через истории, образы, поведение.

«Постпамять — это механизм передачи травматического знания и опытов, при котором последующие поколения “помнят” события, которые они не могли пережить лично, но усвоили через истории, образы и поведение людей, среди которых они выросли». (Хирш М. «Поколение постпамяти. Письмо и визуальная культура после холокоста»).

Передача происходит чаще всего невербально. Молчание оказывается самым мощным каналом. Оно становится пугающим фоном, структурирует жизнь семьи, распределяет власть, определяет, что можно и нельзя чувствовать. Семьи, где насилие не обсуждается, становятся пространствами особенно плотной передачи травматического опыта. Неназванная травма становится призраком, который управляет членами семьи. История, которая не проговаривается, определяет все последующие истории.

Этот проект я начала снимать, потому что моей дочери пятнадцать и мне постоянно мерещится, как множество глаз смотрят на нее как на добычу. Мне очень страшно за нее. Но еще больше я боюсь передать негативные семейные сценарии, которые несу в себе. Теперь-то я знаю, что наследуются они не только словами, но и языком тела.

Поэтому почти каждое утро я надеваю кроссовки и бегу. Двести метров, километр, три, пять, десять. Шаг за шагом я учу тело быть выносливым, чтобы в случае угрозы оно могло вспомнить: у него всегда есть выбор — бежать или замереть. Чтобы хватило сил не остановиться на мосту, а достигнуть безопасного места. «А теперь-то я достаточно сильна, чтобы убежать?» — крутится в голове каждый раз, хотя мне ни от кого не приходилось спасаться бегством.

Но я бегу. Бегу за бабушку, которая не смогла убежать, и за дочь, чтобы той никогда не пришлось бежать. Больше никаких униженных и подчиненных. Я перерабатываю память и прокладываю новую нейронную дорожку. И мое тело, горячее, потное, с сердцем, жадно гонящим кровь к мышцам, снова становится только моим.

• Теги:
• домашнее насилие
• фотоистории